История обычного человека, семьи порой не менее интересна и поучительна, чем судьбы монархов, полководцев и государств.
Слово наше – о Дмитрии Федоровиче Тихомирове.
Жил Дмитрий Федорович в селе Мячкове. От Мячкова Александров недалеко, еще ближе Кольчугино - старорусская Владимирская земля.
Детство Дмитрия Федоровича озарено чудом. В десять лет заболел он неведомой для сельского фельдшера болезнью и ослеп. И был слеп два полных года. Священник мячковского храма дал совет идти страннически, пешком, в лавру - приложиться к чудотворной иконе. Ныне уж никто не помнит, куда повел отец слепого сына - в Киев ли, в Почаев, но не к Сергию, потому что хождение было долгим. Приложился отрок к иконе - и прозрел.
Да так, что и в старости очки не понадобились.
Были Тихомировы люди воистину деревенские, земные, а стало быть, Божии. Дед Дмитрия Федоровича - тот искушение городом испытал. Ища приложение уму и выход силе, мыкался по белу свету и в самом Петербурге содержал (!) капеллу мальчиков. Городу, однако, не поддался, вернулся в Мячково. Сам Дмитрий Федорович родному краю ни в чем и никогда не изменил.
Мячково знаменито красавицами. А уж у Кузнецовых, у Лутохиных девицы были такие, хоть на всемирную выставку. Однако судьбу свою в ту пору больше доверяли свахам. Сваха хроменькую за косенького высватает, а они друг другу в радость, и все детишки у них и ножками крепки, и глазками пригожи. Стараясь для Дмитрия Федоровича, сваха понимала: жених не только хорош собою, но душой прекрасен, тут глаз да глаз! По всей округе порхала, сорок ночей не спала и ведь сыскала, сыскала то, что вроде и найти невозможно, одну единственную.
Смотрины совершались за самоваром. Глянули друг на друга Настасья Васильевна и Дмитрий Федорович и во всю долгую жизнь не забыли того сладкого сахара в горьком чае и розовых облаков за окнами горницы. Впрочем, Дмитрий Федорович Настасью Васильевну и до смотрин однажды видел. На жатве, в поле. Первый сноп вязала. А первый сноп позволялось сжать и поставить самой доброй душе в деревне, и уж конечно, мастерице. |
Внучка. человек ученый, столичный, так говорит:
- Дедушка бабушку боготворил, а бабушка даже за чудачества дедушку не пилила, понимала...
Чудачества дедушка выказал во время войны, в самое тягостное военное ненастье, когда все у людей отнято, кроме одного - терпения.
Дмитрий Федорович был сапожником. За его баретками модницы ездили из Александрова, Владимира, Ярославля. И зная, как не любит Тихомиров похвал, только за глаза говорили: артист! Работу свою Дмитрий Федорович ценил дорого, платили ему, не торгуясь.
Но вот началась война, модниц убыло, а рваных ботинок да сапог прибыло. И Дмитрий Федорович перестал брать плату. Не то что за починку - сошьет сапоги и за так отдаст. А семья у него в ту горемычную пору была немалая. Детей шестеро, внуков и внучек свезли в деревню, подальше от войны. Взрослые кто в боях, кто на работе без разгибу.
Бывали дни, когда Настасья Васильевна в отчаянии подступалась к Дмитрию Федоровичу:
- Брал бы хоть по яйцу!
Дмитрий Федорович отмалчивался, а потом, утишив в груди бурю, приходил к Настасье Васильевне с увещеванием:
- Нельзя со вдов, с сирот брать и малой толики. У них и так все взято. Сама же знаешь, то моя беседа с Богом. Я раз отступлюсь от себя, а Бог войны на год прибавит, да хоть и на день или на час... Давай уж потерпим.
И терпели. В Мячкове о Тихомировых так говорили:
- У Бога девяносто девять свадеб обыкновенных, а сотая золотая. Дмитрий Федорович да Настасья Васильев на золотую сыграли.
В ладной семье лучшее время - вечер, когда все вместе.
Ребятки забирались гурьбой на изразцовую лежанку, затаивались. Дедушка садился у лампы, открывал на заложенной странице книгу, и отворялись перед семейством сердца, страны, столетия. Хорошо пахло кожами, плыл дедушкин голос, светили родным светом бабушкины прекрасные глаза, и были те глаза, как на иконе Богородицы в Красном углу. Ребятки про то никогда не разговаривали, но знали, и сердечки от их тайного знания стучали дружно, как у цыплят в лукошке.
Дедушка в особенно грустные мгновения откладывал книгу, доставал кисет с табаком, нюхал, и все ждали, когда он чихнет...
Беда подступила к семье Тихомировых в сорок четвертом, когда уж туча войны сдвинулась на Запад и появился большой просвет в душе людей, ожидавших конца несчастьям.
Божий храм в Мячкове стоял на взгорье. Был он в то безбожное время потаенной гордостью жителей села. От куда ни погляди - ликует куполами в в небесах.
Храм закрыли в 30-е годы. Дмитрий Федорович не раз и не два ездил к самому Калинину. Калинин давал разрешение продолжать службы, храм открывали на неделю-две - и снова запрет. Уже и патриарха Сергия избрали, и кое-где службы начали служить, а в Мячково от начальства один указ: и думать о Боге не сметь! Перетерпели бы до лучших времен, но уже в самом конце войны вдруг явился в дом к Тихомировым председатель сельсовета Фадин. Были у этого человека имя и отчество, но забыты по делам его. Подступил к Дмитрию Федоровичу строго - иначе те, прежние власти и не умели с людьми говорить, только с строго, грозно.
- Где у тебя ключи? Взрывникам нужны.
- Каким взрывникам?! - притворился, что не понимает, Дмитрий Федорович, но все-то он, конечно, понимал.
Пронесся слух по селу: власти будут где-то строить аэродромы, и для этих аэродромов нужен кирпич. А где же его взять в таком множестве, как не в церкви?! И земля освободится. Храм прикрыт, никому не надобен, чего ему место занимать?
И еще, рассказывали, у высокого начальства созрела мысль бросить на храм бомбу с самолета. Вроде бы и приказ подмахнули, да летчики не взялись. Бомба нужна на такой храм пятитонная. Случись малая промашка, храм может уцелеть, а село взрывом, воздушной волной снесет, как и не бывало.
- Ну что как пень сидишь? Подавай, чего власть требует! - прикрикнул на Дмитрия Федоровича председатель. г
- Оттого и сижу, что не дам я тебе ключей.
- Я те не дам! Да растуды-туды-туды-туды! Да я тебя вместе с кирпичами растолку в мелкий порошок!
Гневался Фадин не за-ради антирелигиозной пропаганды. Не мог он без
ключей распахнуть двери взрывникам. Скорее храм на сторону своротишь, чем выломаешь крестами крытое древнее железо.
Наматюгавшись, заговорил Фадин тише, да много страшнее:
- Будешь упорствовать, половицы колом поставим, потолок разберем. Детишек в сельсовет будем таскать поодиночке. Скажут!
- Я про ньшешний день наперед знал, - ответил Дмитрий Федорович. - Ключ не дома и даже не в Мячкове, а где - не покажу.
Словно в колокол стукнули: старики, старухи, женщины с детишками - все село пришло к дому Тихомировых. В ноги Фадину легли:
- Оставь храм! Тебе кирпич нужен - мы все пойдем в Кольчугино на кирпичный завод. Глины сами накопаем, кирпича нажжем, сколько прикажешь.
- Темнота! Христосики! - гаркнул на людей Фадин. - Сказано, порушу храм - значит, порушу. Пусть не позорит нашей советской власти.
Ночью прямо из постели, в нижнем белье забрали Дмитрия Федоровича «в холодную». Ни тюрьмы, ни участка в селе не имелось, а подвал посырее нашли для старика. Тихомирову шел семьдесят третий... Держали в подвале неделю. Объявили по селу: будет мракобесу, вражескому пособнику беспощадный расстрел. Может, и расстреляли бы, но споткнулись о закон: стариков за семьдесят лет расстреливать было запрещено.
Вынесли Дмитрия Федоровича из подвала на руках. Был он в жару, в бреду от жесткого воспаления легких. Начал отходить и целые сутки лежал без памяти. Очнулся, поглядел на Настасью Васильевну ясными глазами и сказал:
- Ангел ко мне прилетал. Я не умру. Я умру в нынешнее число через два года. Так что ставь самовар, голубушка.
Не помня себя от радости, кинулась Настасья Васильевна к самовару. Дмитрий Федорович чай пил с полотенцем.
...Церковь взорвали не отворив дверей. Взрывчатку закладывали не жалея, но церковь только вздрагивала, будто холодно ей было, и стояла.
Уронили-таки. И ни единого кирпича из той груды не взяли. То ли кирпич разнадобился, то ли аэродромы стали ненужными.
Фадин после геройства своего недолго гулял. В армию забрали. Не успели проводить - и вот она, похоронка. Люди говорили: Бог наказал. Про то людям бы лучше не судить: погиб солдат за Отечество.
А храма в Мячкове уже более нет. Нет красы земли. Как рухнул, так и старики многие рухнули, один за другим...
Дмитрий Федорович жил еще два года, книжки хорошие внукам читал. Умер день в день по тайному слову Архангела Господня.
Владислав Бахревский.
«Сельская новь», август, 2006 г.
